|
Как холодно. Тереть глаза, считать до ста, ворочаться, вздыхать - все это неспроста, шумит, шумит во тьме ущербный дождик мелкий, уходит свет в песок, просрочены счета, и скверные стихи нуждаются в отделке. Платон, пещеры друг, учил, что жизнь - кино, зачем же ты, скользя по плоскости наклонной, в дырявые меха льешь странное вино, как будто всякий сон есть око и окно в безлунный, дикий сад, пропахший белладонной и валерьяной... твой Господь не спит, неосвященным дождиком кропит горбатый дом для мимолетной твари, А там, под костью сводчатой кипит борьба одушевленных полушарий - не дремлет раб, земля ему кругла - ни одного излома и угла, ни выступа, ни лестницы, ни сетки - так пленный царь стирает пот с чела, на площади, один в железной клетке. Вот человек, которому темно - по вечерам в раскрытое окно он клонится, не слишком понимая, о чем шумит нетрезвый пешеход, куда овчарка старая бредет, зачем луна бездействует немая. Зато с утра светло ему, легко - он молча пьет сырое молоко, вступает в сад, с деревьями ни словом не поделившись, рвет созревший плод и скорбь свою, что яблоко, жует на солнце щурясь в облаке багровом. Так черешок вишневого листка дрожит и изгибается, пока простак Эдип, грядущим озабочен, мечтает жить, как птицы у Христа, не трогать небеленого холста, и собирать ромашки у обочин. Да я и сам, признаться, тоже прост - пью лишнее, не соблюдаю пост, не выхожу из баров и кофеен. Чем оправдаться? от младых ногтей я знал, что мир для сумрачных вестей, а не для лени пушкинской затеян. Я был другой, иные песни пел, а ныне - истаскался, поглупел, присматриваясь к знакам в гороскопе безлюдных парков, самолетных крыл, любовных строк, которые забыл сказать своей похищенной Европе. Так человек согнулся и устал, и позабыл, как долго он листал Светония, дышал табачным дымом под винный запах августовских дней - чем слаще спать, тем царствовать трудней в краю земном, в раю необратимом. |