|
С.Г. Допустим вот какой курбет. Поэт садится за обед. Пред ним дымится миска супа. Но горек чай, и даже хлеб, как праздный вымысел, нелеп. Как трудно, Господи, как глупо. И так мучительно зане брести в прохладном полусне, стирая с сердца капли пота. Когда же выпить он решит, то вспоминает, что подшит. К тому же - срочная работа. Что ж, прогуляемся, пиит. Пропах капустой общепит, вороны медленно летают, полны бананами ларьки, и разбитные игроки шары наперстками катают. Сказать бы: рщц вщ нщг вщб младое племя, но к стыду, с жаргоном нового Чикаго он не в ладах, немолодой мужик с немодной бородой. Четвертый том "Архипелага" он на прилавке пролистнет, зевнет, прикрыв ладонью рот, и головой качнет в печали, и замурлычет древний стих, огней так много золотых, а может, дни короче стали. Нет, дни становятся длинней (хотя осталось мало дней), зима, что дамочка седая, от Профсоюзной до Тверской глядит с усмешкой ведьмовской, на детских косточках гадая. И все же - здравствуй, племя. Рш1 Вздыхай, писатель, не вздыхай, но женских трусиков навалом - так рассуждает он, кривясь на возникающую связь времен, чахотки с карнавалом. Так рассуждает он, изгой, нимало участи другой себе не требуя, взирая на крошки хлеба, снег, нарцисс в снегу, на облако, карниз. Замерзла Яуза от края до края. Вьется через град восьмисотлетний, и назад не возвращается - ни речью, ни хриплым возгласом часов не потревожит мертвых снов трамвайного замоскворечья. Что ж, посидим, поговорим. Здесь всякий март неповторим, и сладко расходиться с пира, когда в снегу полны воды вокзальной музыки следы в проулках города и мира. |