|
Такая поразительная высь, что хочется вздохнуть: остановись, мгновенье, ненаглядно, непослушно... Но охлаждает горло сладкий страх, и странный ястреб, с горлицей в когтях проносится вдоль пропасти воздушной, и набухают в небе облака, подобно хлебу в чашке молока, и достигают горы, цепенея, пускай не звезд, но гиблой пленки той, что делит мир на полный и пустой. Молчит земля, как мертвые под нею. И, недоверчив, щурится на свет безвестный путник, зная - места нет в степях ни чудотворцу-иудею, ни эллину с монеткою во рту. А горы открывают наготу, мыча, крича, собою не владея, как будто дух серебряной руды нацелил в них кровавые следы, как будто ртуть из скального провала готова литься, литься без конца, пока невеста с темного лица на улице не снимет покрывала. Горел костер, и я в нем пальцы грел, и в небеса безлюдные смотрел, и несся в них, и всхлипывал на взлете сквозь облака, сквозь невозвратный зной, листая книгу горечи степной в косноязычном русском переплете. |